• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
13:29 

robert ross
tomorrow's been cancelled owing to lack of interest.



The city had withdrawn into itself
And left at last the country to the country;
When between whirls of snow not come to lie
And whirls of foliage not yet laid, there drove
A stranger to our yard, who looked the city,
Yet did in country fashion in that there
He sat and waited till he drew us out
A-buttoning coats to ask him who he was.
He proved to be the city come again
To look for something it had left behind
And could not do without and keep its Christmas.
He asked if I would sell my Christmas trees;
My woods—the young fir balsams like a place
Where houses all are churches and have spires.
I hadn't thought of them as Christmas Trees.
I doubt if I was tempted for a moment
To sell them off their feet to go in cars
And leave the slope behind the house all bare,
Where the sun shines now no warmer than the moon.
I'd hate to have them know it if I was.
Yet more I'd hate to hold my trees except
As others hold theirs or refuse for them,
Beyond the time of profitable growth,
The trial by market everything must come to.
I dallied so much with the thought of selling.
Then whether from mistaken courtesy
And fear of seeming short of speech, or whether
From hope of hearing good of what was mine,
I said, "There aren't enough to be worth while."

"I could soon tell how many they would cut,
You let me look them over."

"You could look.
But don't expect I'm going to let you have them."
Pasture they spring in, some in clumps too close
That lop each other of boughs, but not a few
Quite solitary and having equal boughs
All round and round. The latter he nodded "Yes" to,
Or paused to say beneath some lovelier one,
With a buyer's moderation, "That would do."
I thought so too, but wasn't there to say so.
We climbed the pasture on the south, crossed over,
And came down on the north.

He said, "A thousand."

"A thousand Christmas trees!—at what apiece?"

He felt some need of softening that to me:
"A thousand trees would come to thirty dollars."

Then I was certain I had never meant
To let him have them. Never show surprise!
But thirty dollars seemed so small beside
The extent of pasture I should strip, three cents
(For that was all they figured out apiece),
Three cents so small beside the dollar friends
I should be writing to within the hour
Would pay in cities for good trees like those,
Regular vestry-trees whole Sunday Schools
Could hang enough on to pick off enough.
A thousand Christmas trees I didn't know I had!
Worth three cents more to give away than sell,
As may be shown by a simple calculation.
Too bad I couldn't lay one in a letter.
I can't help wishing I could send you one,
In wishing you herewith a Merry Christmas.

—Robert Frost

03:53 

Ольга Берггольц. ИЗ БЛОКНОТА СОРОК ПЕРВОГО ГОДА

Лис
С любовью и всяческой мерзостью
В бомбоубежище, в подвале,
нагие лампочки горят...
Быть может, нас сейчас завалит,
Кругом о бомбах говорят...
...Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была.

03:58 

Хорхе Луис Борхес. УТРАЧЕННОЕ

Лис
С любовью и всяческой мерзостью
Где жизнь моя, которой не жил, та,
Что быть могла, бесчестием пятная
Или венчая лаврами, иная
Судьба - удел клинка или щита,
Моим не ставший? Где пережитое
Норвежцами и персами времен
Былых? Где свет, которого лишен?
Где шквал и якорь? Где забвенье, кто я
Теперь? Где избавленье от забот -
Ночь, посланная труженикам честным
За день работ в упорстве бессловесном,
Все, чем словесность издавна живет?
Где ты, что и сегодня в ожиданье
Несбывшегося нашего свиданья?

14:30 

Роберт Фрост, «Неизбранная дорога»

николай ставрогин
познай себя и обосри ближнего
Опушка - и развилка двух дорог.
Я выбирал с великой неохотой,
Но выбрать сразу две никак не мог
И просеку, которой пренебрег,
Глазами пробежал до поворота.

Вторая - та, которую избрал, -
Нетоптаной травою привлекала:
Примять ее - цель выше всех похвал,
Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,
Она сама изрядно потоптала.

И обе выстилали шаг листвой -
И выбор, всю печаль его, смягчали.
Неизбранная, час пробьет и твой!
Но, помня, как извилист путь любой,
Я на развилку, знал, вернусь едва ли.

И если станет жить невмоготу,
Я вспомню давний выбор поневоле:
Развилка двух дорог — я выбрал ту,
Где путников обходишь за версту.
Все остальное не играет роли.

(Перевод В. Топорова)

16:06 

Иосиф Бродский, Храм Мельпомены

el-se
Когда встает луна, землей владеет море и кажется, что сердце - забытый в далях остров. Ф.Лорка
Поднимается занавес: на сцене, увы, дуэль.
На секунданте -- коричневая шинель.
И кто-то падает в снег, говоря "Ужель".
Но никто не попадает в цель.
Она сидит у окна, завернувшись в шаль.
Пока существует взгляд, существует даль.
Всю комнату заполонил рояль.
Входит доктор и говорит: "Как жаль..."
Метель за окном похожа на вермишель.
Холодно, и задувает в щель.
Неподвижное тело. Неприбранная постель.
Она трясет его за плечи с криком: "Мишель! Мишель,
проснитесь! Прошло двести лет! Не столь
важно даже, что двести! Важно, что ваша роль
сыграна! Костюмы изгрызла моль!"
Мишель улыбается и, превозмогая боль,
рукою делает к публике, как бы прося взаймы:
"Если бы не театр, никто бы не знал, что мы
существовали! И наоборот!" Из тьмы
зала в ответ раздается сдержанное "хмы-хмы".
март 1994

@темы: Бродский

16:40 

А.Межиров

Лис
С любовью и всяческой мерзостью
Вот и покончено со снегом,
С московским снегом голубым,—
Колес бесчисленных набегом
Он превращен в промозглый дым.

О, сколько разных шин! Не счесть их!
Они, вертясь наперебой,
Ложатся в елочку и в крестик
На снег московский голубой.

От стужи кровь застыла в жилах,
Но вдрызг разъезжены пути —
Погода зимняя не в силах
От истребленья снег спасти.

Москва от края и до края
Голым-гола, голым-гола.
Под шинами перегорая,
Снег истребляется дотла.

И сколько б ни валила с неба
На землю зимняя страда,
В Москве не будет больше снега,
Не будет снега никогда.

22:40 

Андрей Родионов

Commissar Paul
чухонский болотный божок (с)
кот глядит из-за окошечка
на прохожих, на машины
на воробушка, на голубя
кот глядит из той квартиры
кот глядит: из ада зимнего
журавли летят до рая
дельтаплан ведет бензиновый
их неопытную стаю
котик старый, котик серенький
скоро ждать гнилую стужу
а на улице фонарики,
но не хочется наружу
котик, как мой мертвый родственник
не по крови, а по нервам
прозревает из-под простыни
суету живых консервов

12:04 

Иоханнес Урцидиль (1896-1970)

Lika_k
Искусствоед
Ты цветешь ли, миндаль,
возле колонн Агридженто?
Липа, ты ли роняешь
над богемским селом лепестки?
Ты, олива, глядишь ли
с горы с соррентинскую бухту?
Над зрачком озерца
ты, сосна, зелена ли сейчас?

Да, миндаль осыпает
плоды по тридцатому разу.
Да, в пчелином рою
блаженная липа стоит.
Да, по склону к воде
черные мчатся маслины.
Да, Ванесса парит
и над озером пахнет смолой.

Солнце в десятитысячный раз
озаряет ступени храма,
и олива к устам
маслянистой прохладою льнет,
вечно пчелы жужжат
и по капле стекает живица.
Ты уходишь - они остаются.
Им пройти - остаться тебе.
(пер. Н. Мальцевой)

оригинал

02:20 

Ernest Dowson (1867 – 1900)

Адриани
A faith like a guillotine, as heavy, as light.


Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae
['The days when Cynara was queen will not return too me.' - Catullus]

Last night, ah, yesternight, betwixt her lips and mine
There fell thy shadow, Cynara! thy breath was shed
Upon my soul between the kisses and the wine;
And I was desolate and sick of an old passion,
Yea, I was desolate and bowed my head:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.

All night upon mine heart I felt her warm heart beat,
Night-long within mine arms in love and sleep she lay;
Surely the kisses of her bought red mouth were sweet;
But I was desolate and sick of an old passion,
When I awoke and found the dawn was gray:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.

I have forgot much, Cynara! gone with the wind,
Flung roses, roses riotously with the throng,
Dancing, to put thy pale, lost lilies out of mind;
But I was desolate and sick of an old passion,
Yea, all the time, because the dance was long:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.

I cried for madder music and for stronger wine,
But when the feast is finished and the lamps expire,
Then falls thy shadow, Cynara! the night is thine;
And I am desolate and sick of an old passion,
Yea, hungry for the lips of my desire:
I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion.

(*) Название романа Маргарет Митчелл «Gone with the Wind» основывается на третьей строфе стихотворения Эрнеста Доусона.

15:10 

Lika_k
Искусствоед
Alexander Lernet-Holenia (1897-1976)

оригинал


Александр Лернет-Холения

Лин

Кончается слов многозвучье. И все, что в словах твоих
было,-
это ли не было миром, тем, что ты воспевал?
Лишь то, что ты истинно думал, было тебе не под силу
сказать. И ты ничего не сказал.

Мало ли дел переделал? Многое сделать хотел ли?
Все удавалось, и только главного своего,
самого важного в жизни, необходимого дела
ты не успел. И не сделано ничего.
пер. В. Санчука

23:52 

Юрий Левитанский

Лис
С любовью и всяческой мерзостью
Шампанским наполнен бокал.
Июльская ночь на ущербе.
Прощай, Баденвейлер,
ich sterbe!
И допит последний глоток.

Немецкий уснул городок.
Подумай, какая досада!
Лишь ветки вишневого сада
белеют в июльской ночи.

Колеблется пламя свечи.
Актриса известная плачет.
Не знаю, зачем она прячет
последние слезы свои.

К чему здесь сейчас соловьи!
Последние слезы горючи.
Шиповника стебли колючи.
Крыжовника иглы остры.

И будут рыдать три сестры
И многие сестры иные.
Немногие братья родные
и множество братьев иных.

...Немецкий уснул городок.
Но он уже скоро проснется.
Его это тоже коснется,
но только потом,
и не так.

Зачем эти розы цветут!
Как все в этом мире похоже.
И на Новодевичьем тоже
такие же розы, как тут.

Я тоже уеду туда,
к тем розам,
к березе и к вербе.
Ich sterbe,
ich sterbe,
ich sterbe —
и это уже навсегда.

14:26 

Иосиф Бродский, Элегия

el-se
Когда встает луна, землей владеет море и кажется, что сердце - забытый в далях остров. Ф.Лорка
М.Б.

Подруга милая, кабак все тот же.
Все та же дрянь красуется на стенах,
все те же цены. Лучше ли вино?
Не думаю; не лучше и не хуже.
Прогресса нет. И хорошо, что нет.

Пилот почтовой линии, один,
как падший ангел, глушит водку. Скрипки
еще по старой памяти волнуют
мое воображение. В окне
маячат белые, как девство, крыши,
и колокол гудит. Уже темно.

Зачем лгала ты? И зачем мой слух
уже не отличает лжи от правды,
а требует каких-то новых слов,
неведомых тебе - глухих, чужих,
но быть произнесенными могущих,
как прежде, только голосом твоим.

@темы: Бродский

18:15 

Theodore Stephanides (1896-1983)

Lika_k
Искусствоед
A part of us remains and that half-self
Still wanders through those well-remembered ways;
Until sometimes we feel as if we were
A shade that alternates between two lives,
A ghost inhabiting two worlds, and yet
Not fully fleshed in either ....
(from "Cities of the Mind")

21:49 

Роберт Рождественский. БЕГ

Лис
С любовью и всяческой мерзостью
Бежала,
как по воздуху.
С лицом,
как май, заплаканным.
И пляшущие волосы
казались рыжим пламенем.
И только дыма не было,
но шла волна горячая...
Она бежала —
нежная,
открытая,
парящая!
Звенела,
будто денежка,
сама себя нашедшая...
Не сознавая,
девочка
бежала в званье женщины.
Так убегают узники.
Летят в метро болельщики.

И был бюстгальтер узенький,
как финишная ленточка.

20:22 

А.С. Пушкин

Лис
С любовью и всяческой мерзостью
Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит -
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля -
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

14:13 

Гельдерлин

tes3m
Hälfte des Lebens

В оригинале

Перевод А.Луначарского

Перевод С.Аверинцева

СЕРЕДИНА ЖИЗНИ

Желтые груши свесил
И весь свой шиповник
В озеро берег,
Лебеди, любо
Вам, пьяным от ласки,
Окунать главы
В трезво-святые воды.

Горе мне ныне, где мне
Найти цветы зимой, где же
Солнечный луч,
И земные тени?
Стены стоят,
Стынут немо, под ветром
Скрежещет флюгер.

Перевод В.Куприянова

22:37 

Дю Белле. Сонет XXXIII

Le succube verdatre
You аre my fucking vаlentine
Я счастлив! Я попался в плен!
Завидую своей я доле!
Мне ничего не надо боле,
Как грезить у твоих колен

И, не желая перемен,
Томиться в сладостной неволе,
Не выходя как можно доле
Из этих сокровенных стен!

Ты мой судья и мой спаситель,
Мой прокурор и избавитель,
В моей темнице солнца свет.

И я такому адвокату,
За неимением дукатов,
Плачу легчайшей из монет!


Перевод С.Я. Бронина

21:30 

Поль Верлен - ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ БЕСЕДА

William de Belleme
Lapis offensionis et petra scandali
В саду, где стужей веет от земли,
Два привиденья только что прошли,

Глаза мертвы, давно уста увяли.
Расслышать можно шёпот их едва ли.

Двум призракам напомнил старый сад
О том, что было много лет назад.

— Ты помнишь наши прежние свиданья?
— Помилуйте, к чему воспоминанья?

— Тебе я снюсь? Трепещешь ты в ответ,
Когда моё раздастся имя? — Нет.

— Блаженство наше было столь безмерно.
Мы целовались... Помнишь? — Да, наверно.

— Надежда, как лазурь, была светла.
— Надежда в чёрном небе умерла.

В полях туманных призраки пропали.
Их слышал только мрак... И то едва ли.


Перевод Владимира Микушевича

оригинал

13:12 

Хулиан дель Касаль (1868-1893)

Andata
Сумерки

Кровоточит зари распоротый живот.
Дымящаяся кровь стекает на холмы,
на плоский бледно-синий небосвод,
на оловянный блеск морской волны.

Утесы - как собранье мокрых спин,
у пульта вечер - странный дирижер.
Он мачты скрип навязчивый,
как сплин,
вплел в плеск волны и в чаек хриплый хор.

Над морем сумрак поднял серый стяг
и горизонт замкнул стальным кольцом.
На горизонте сумрачном маяк
нам кажется пурпуровым цветком.

И водоросли - волосы наяд -
колышутся подхвачены волной.
И горьковатый йода аромат
расплескивает в воздухе прибой.

Вот, как тюлени, тучи улеглись,
и высыпали звезды, как роса.
Тяжелой поступью идет по скалам бриз
и заглушает склянок голоса.

пер. В. Столбова

23:07 

теодор крамер "шаги"

эржбета батори
рометта и джульео
Вцепившись в набитый соломой тюфяк,
я медленно гибну во тьме.
Светло в коридоре, но в камере мрак,
спокойно и тихо в тюрьме.
Но кто-то не спит на втором этаже,
и гулко звучат в тишине
вперед — пять шагов,
и в сторону — три,
и пять — обратно к стене.
Не медлят шаги, никуда не спешат,
ни сбоя, ни паузы нет;
был пуст по сегодняшний день каземат,
в котором ты ходишь, сосед, —
лишь нынче решений, ты после суда
еще неспокоен, чужак,
иль, может, навеки ты брошен сюда,
и счета не ведает шаг?
Вперед — пять шагов,
и в сторону — три,
и пять — обратно к стене.
Мне ждать три недели — с зари до зари,
двенадцать ушло, как во сне.
Ну сделай же, сделай на миг перерыв,
замри посреди темноты, —
когда бы ты знал, как я стал терпелив —
шагать и не вздумал бы ты.
Но кто ты? Твой шаг превращается в гром,
в мозгу воспаленном горя.
Вскипает, рыдая, туман за окном,
колеблется свет фонаря, —
и, вставши, я делаю вместе с тобой —
иначе не выдержать мне! —
вперед — пять шагов,
и в сторону — три,
и пять — обратно к стене.

перевод с нем. Е. Витковского

Dead Poets Society

главная