tes3m
Когда генеральше Браницкой трамваем отрезало ногу,
Садик ее во дворе захирел и засох.
А сетка, его заслонявшая, как вдову защищает траур,
Превратилась в лохмотья проволоки, мусора и стеблей,
На деревянном столе почернели следы от карт,
На дорожке, посыпанной щебнем, распласталась мертвая мышь.

А прежде – я помню – аристократка Браницкая
В платье позапрошлых столетий, в серебряном шлеме волос
Приносила сюда свои хрупкие чашки,
Серебряный кофейник, пирожное на маргарине
И в позе с портрета королевы Марии Людовики
Ожидала трех своих Старушек.

У нее их было три – неизменных, – она их откопала
В Антиквариатах, в Танцевальной Школе, в Пансионе:
Покрытых огромными черными шляпами, как рекой,
Обтянутых корсажами, в которых потрескивали спицы зонтиков.

"Ce sont des vieilles", – подумал я по-французски,
А они по-французски пили слабенький кофе
И, смеясь по-французски, пискливо, маленькими ручками
Отмахивались от сонных пчел и огромных бабочек.
И говорили, говорили, не слыша друг друга, потому что были глухие,
И глядели в смерть свою сквозь жалюзи подсолнуха.

Когда генеральше Браницкой трамваем отрезало ногу,
Сплетня ходила по дому, что все они умерли.
Первая – сидя над вышивкой – по ошибке проглотила иголку,
Вторая – в костеле – насмерть запуталась в четках,
Третью не нашли. Может быть, вошла она в стену?

Я представляю себе ногу, отдельную, женскую ногу,
Я поглядываю на развалины садика посреди двора,
Я грудью чувствую ветер,
Лицом – холодную влагу.
Настала осень. Печи топить пора.


отсюда