Крысолов из города Гамельна, — Это в Гамельне знает любой, — Он тысячу, если не больше, детей Своей дудкой увлек за собой. Он долго играл, их сердца смутив, — Это был превосходный мотив.
читать дальшеКрысолов из города Гамельна, С малышами пустился он в путь, Чтоб место для них на земле подыскать Поприличней какое-нибудь. Он долго играл, их сердца смутив, — Это был превосходный мотив.
Крысолов из города Гамельна, А в какие он вел их места? Но дети взволнованы были, меж тем, И, по-видимому, неспроста. Он долго играл, их сердца смутив, — Это был превосходный мотив.
Крысолов из города Гамельна, Когда вышел из города он, Отменной игрою своей, говорят, Он и сам уже был покорен. Я долго играю, сердца их смутив, — Превосходный это мотив.
Крысолов из города Гамельна, Далеко не сумел он уйти — Он сбился с дороги, в горах заплутав, И вернулся к началу пути. Слишком долго играл он, сердца их смутив, — Слишком был превосходен мотив.
Крысолов из города Гамельна Был повешен, все знают о том, А все же о дудке, о дудке его Говорилось немало потом. Он долго играл, их сердца смутив, — Это был превосходный мотив.
В дорогу жизни снаряжая Своих сынов, безумцев нас, Снов золотых судьба благая Дает известный нам запас. Нас быстро годы почтовые С корчмы довозят до корчмы, И снами теми роковые Прогоны жизни платим мы.
Подошла, за рукав ухватила, обняла, повела: "Ты ли меня, я ли тебя иссушила, "ты ли меня, я ли тебя извела! Не видно тяжелой площади, не видно во мгле. Вырастают пенные лошади -- не стучать по земле. На реке с унылыми взвизгами изнемог пароход. Ветер колючими брызгами лицо бьет. Бросает черные полосы в небо фонарь. Нахлынули рыжие волосы -- духи... гарь... Подошла, за рукав ухватила, обняла, повела: "Ты ли меня, я ли тебя иссушила, "ты ли меня, я ли тебя извела! Сидел на окне, ноги болтались, на зеленом сукне шары катались. В уголь дуплет упал, опрокинулся... Бурый жилет ближе придвинулся. Поднял свой кий, на пол упал -- Зеленый змий на него напал. Дьявол, Дьявол. Дух великий, я нарву тебе цветов, черных роз и павилики, дымно-рыжых огоньков. Я в дыму огней алтарных лебедь черную убью. Я в тиши ночей угарных кровь цветами напою. В час, когда сгорят светила, тело жертв сожгу дотла... "Ты ли меня, я ли тебя иссушила "я ли тебя, ты ли меня извела!
Из сборника "Смешная любовь" (Санкт-Петербург, 1908).
Today is so full, and yet today never gets spoiled. — TIM DLUGOS
Some old drunk who’d been to France recently died, left his collection of Isherwood, John O’Hara, tobacco-stained, grungy with tattered invites hanging out. I come wagging out of the train station at 59th & nearly scream, Just the books I need!
I take my own sense of abundance down into the subway, the F, Second Ave., the bodies strewn, the stink of human shit the ungodly lights, standing, waiting in the heat
The mother won’t repeat for the child. If you didn’t get it the first time . . .
Who is that Irish novelist he says, the one we see in meetings in East Hampton
the train arrives & I hop
on that lesbian poet, the one we always see around 3:30 in Kiev, having a very late lunch I guess.
We whiz uptown to get help. We whiz back down. This is an old fashioned phone call, Do you have 10 bucks, All saints’ day 1989.
I slept with her last night, first time since August, she’s moving so the smells of her neighbor’s pot won’t waft insidiously into her bedroom anymore, Jan with his new electric piano, Jan the monkey-faced pot dealer who teaches tai chi.
I went to see 17 art shows on Saturday. 17. That’s not a lot. Saw Tim in the hospital on Sun- day. Thin Tim. We know he’ll come out. He doesn’t want to be everyone’s friend Tim who has AIDS so we won’t let him be that. We won’t. We charged around in our dungarees watching the century approach. Another one, nicer than this, young again, full of conviction, naïveté, covered with hair and sunlight, brim- ming with time, a wave of invention . . .
I take my sense of abundance into the subway & what do I see? People bending reading swaying, torn posters waving in a song of sickening movement. Why don’t they think we know about rice, racing . . . handsome woman fiddling with her bag. We’re the same people who met in a disaster, but nothing hap- pened here. You can’t call it joy this somnolence, licking our lips with our earphones on. The poet got off in the yellowing light, the rising tile, then Lexington Ave. Have you gone here, did you go there everyone wants to know. & there’s the EXIT. Absolutely now I’m going & the buildings are growing before my eyes.
Дети не бойтесь льва Он знает азбуку иностранные языки тоже Он преподаст вам алгебру и закон Ньютона Проведет вас по городу включит телевизор Не бойтесь льва и холодильника
Это животное прирученное Оно придумало бумеранг и паровой двигатель Подчиняется законам физики водит автомобиль Выигрывает войны с Луной и Марсом Знает латынь и кибернетику
Дети не бойтесь льва Его приключенья расскажет вам старый дедушка Он робко посмотрит тихонечко испугается Похожий на мышку с тоненькими усами
И хоть в долгие ночи вам будут сниться Император о котором рассказывал дедушка Близнецы которых вы видели в кинохронике И лысая дама спасающаяся от льва В поэзию тонкую как вуаль Не верьте лысой даме Не бойтесь льва
Кровь - очень сложная жидкость. Она циркулирует в жилах. Цвет у жидкости - красный (Как правило, это не видно) И довольно изменчивый, Как трава под луной.
Кровь содержит кровяные тельца, Тоже сложные по составу.
Итак, эта самая кровь, Циркулируя в жилах, Человека питает.
А пролить ее вовсе не трудно, Достаточно ранки.
Кровь того, кто погиб случайно И лежит ничком на дороге, И кровь того, кто в бою за свободу Пал на той же дороге,- Это различные вещи.
Каждая кровь по-своему красна, Каждая кровь кричит о своем.
From womb to tomb (с) // You're surrounded by armed bastards! (c)
Меркнет зрение - сила моя, Два незримых алмазных копья; Глохнет слух, полный давнего грома И дыхания отчего дома; Жестких мышц ослабели узлы, Как на пашне седые волы; И не светятся больше ночами Два крыла у меня за плечами.
Я свеча, я сгорел на пиру. Соберите мой воск поутру, И подскажет вам эта страница, Как вам плакать и чем вам гордиться, Как веселья последнюю треть Раздарить и легко умереть, И под сенью случайного крова Загореться посмертно, как слово.
Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи, Мясо наелось рыбы и налилось вином. И расплатившись с мясом, в полумясном экипаже Вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером.
Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу. И сотворяло мясо по прописям земным. Мясо болело, гнило и превращалось в массу Смрадного разложенья, свойственного мясным.
В качестве "удивительной параллели" к этому стихотворению напрашивается рассказ "Они сделаны из мяса" американского писателя-фантаста Терри Биссона (род. 1942). Замечательный перевод Анатолия Бойгока можно прочесть здесь - www.proza.ru/2012/10/19/872/
Я сказал тебе это для туч, Я сказал тебе это для дерева на морском берегу. Для каждой волны, для птицы в листве, Для камешков шума, Для привычных ладоней, Для глаза, который становится целым лицом и пейзажем, И которому сон возвращает небеса его цвета. Я сказал тебе это для выпитой ночи, Для решеток у края дорог, Для распахнутых окон, для открытого лба. Я сказал тебе это для мыслей твоих и для слов, Потому что доверье и нежность не умирают.
Плывет в тоске необъяснимой среди кирпичного надсада ночной кораблик негасимый из Александровского сада, ночной фонарик нелюдимый, на розу желтую похожий, над головой своих любимых, у ног прохожих.
читать дальше Плывет в тоске необъяснимой пчелиный хор сомнамбул, пьяниц. В ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец, и выезжает на Ордынку такси с больными седоками, и мертвецы стоят в обнимку с особняками.
Плывет в тоске необъяснимой певец печальный по столице, стоит у лавки керосинной печальный дворник круглолицый, спешит по улице невзрачной любовник старый и красивый. Полночный поезд новобрачный плывет в тоске необъяснимой.
Плывет во мгле замоскворецкой, пловец в несчастие случайный, блуждает выговор еврейский на желтой лестнице печальной, и от любви до невеселья под Новый Год, под воскресенье, плывет красотка записная, своей тоски не объясняя.
Плывет в глазах холодный вечер, дрожат снежинки на вагоне, морозный ветер, бледный ветер обтянет красные ладони, и льется мед огней вечерних, и пахнет сладкою халвою; ночной пирог несет сочельник над головою.
Твой Новый Год по темно-синей волне средь моря городского плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево.
Не символическая смена цифр, не жалкий троп, связующий два мига, не завершенье оборота звезд взрывают тривиальность этой ночи и заставляют ждать тех роковых двенадцати ударов. Причина здесь иная: всеобщая и смутная догадка о тайне Времени, смятенье перед чудом – наперекор превратностям судьбы и вопреки тому, что мы всего лишь капли неверной Гераклитовой реки, в нас остается нечто незыблемое.
Леонид Тарентский (320 до н.э. - 260 до н.э.) Перевод Л.Блуменау
Прочь от лачуги моей убегайте, подпольные мыши! Вас не прокормит пустой ларь Леонида. Старик Рад, коли есть только соль у него да два хлебца ячменных, Этим довольными быть нас приучили отцы. Что же ты, лакомка, там в уголке понапрасну скребешься, Крошки от ужина в нем не находя ни одной? Брось бедняка и беги поскорее в другие жилища, Где ты побольше себе корма добудешь, чем здесь.
Кедрин Дмитрий Борисович (1907-1945)
МЫШОНОК
Что ты приходишь, горбатый мышонок, В комнату нашу в полуночный час? Сахарных крошек и фруктов сушеных Нет и в помине в буфете у нас.
Бедный мышонок! Из кухонь соседних, Верно, тебя выгоняют коты. Знаешь ли? Мне, мой ночной собеседник, Кажешься слишком доверчивым ты!
Нрав домработницы нашей - не кроткий: Что, коль незваных гостей не любя, Вдруг над тобой занесет она щетку Иль в мышеловку изловит тебя?..
Ты поглядел, словно вымолвить хочешь: "Жаль расставаться с обжитым углом!", Словно согреться от холода ночи Хочешь моим человечьим теплом.
Чудится мне, одиночеством горьким Блещут чуть видные бусинки глаз. Не потому ли из маленькой норки Ты и выходишь в полуночный час?..
Что ж! Пока дремлется кошкам и людям И мышеловок не видно вокруг, - Мы с тобой все наши беды обсудим, Мой молчаливый, мой маленький друг!
Я - не гляди, что большой и чубатый, - А у соседей, как ты, не в чести. Так приходи ж, мой мышонок горбатый, В комнату к нам - и подольше гости!
Еще не раз вы вспомните меня И весь мой мир волнующий и странный, Нелепый мир из песен и огня, Но меж других единый необманный. Он мог стать вашим тоже и не стал, Его вам было мало или много, Должно быть, плохо я стихи писал И вас неправедно просил у Бога. Но каждый раз вы склонитесь без сил И скажете: "Я вспоминать не смею. Ведь мир иной меня обворожил Простой и грубой прелестью своею".